Каким запомнили ветераны 22 июня 1941 года — в подборке корреспондента агентства «Минск-Новости».

Бывший юный партизан, экс-председатель Республиканского совета ОО «Белорусский союз офицеров», генерал-лейтенант в отставке Евгений Микульчик:

Наша большая семья, шесть детей, жила в деревне Междуречье Пуховичского района. Она была достаточно большая – сто дворов. Суббота 21 июня 1941 года стала последним радостным днем для всех ее жителей. В тот день в разных концах деревни праздновали свадьбу и крестины. Гуляли, как говорится, всем миром. Тогда радость односельчан делили все жители деревни. А на следующий день пришла война.

Утром 22 июня 1941 года казалось, что животные чувствовали приближающуюся беду. Ежедневно на самой зорьке деревенских коров выгоняли на пастбище. В тот раз они нехотя выходили из хлевов. Протяжно мычали, беспокойно озирались по сторонам, шли, не разбирая дороги. Вместе с ними всполошились собаки, заливая своим лаем и скулением всю округу. Животные первыми почувствовали, что надвигается беда. А потом уже весть о войне долетела и до жителей нашей деревни. Тогда полились слезы наших матерей.

На следующий день приехали военные на двух машинах из пуховичского военкомата. Посреди деревни устроили митинг. Перед односельчанами выступили те, кого призвали на службу, и военные. Говорили, что враг не пройдет, мы победим, погоним фрицев назад в Европу. А через несколько дней начали бомбить Минск. Вся гарь, пепел, пыль, ошметки газетной бумаги летели прямо над нашей деревней. В небе постоянно кружили самолеты со свастикой. Под Марьиной Горкой был полевой аэродром. Наши же не взлетели: были разоружены, без горючего. Фашисты с малой высоты уничтожили практически все советские самолеты на земле. А вскоре к нам пожаловали фрицы, и начался тяжелейший период оккупации.

Ветеран разведки минчанин Геннадий Юшкевич:

22 июня 1941 года стояла ясная и теплая погода. Солнце светило ярко, на небе ни облачка. Город готовился к празднику. В обед должны были торжественно открыть новое водохранилище – Комсомольское озеро.

Мы собрались с парнями из окрестных домов и стали играть на траве в соседском дворе. Валялись, смеялись, кричали, свистели. Рядом возле забора собрались взрослые. Они стояли и о чем-то тихо шептались. Все были хмурые и суровые. Некоторые женщины даже плакали, а мы не знали почему. Тут к нам подошел сосед Пейсахович и говорит: «Ребята, не время баловаться. Война». Мы так и окаменели. Подошли ближе. На подоконнике в открытом окне стоял небольшой репродуктор, похожий на тарелку.

«Тише! Сейчас будет говорить Молотов», — шикали взрослые. Для людей того времени это была фигура – Нарком иностранных дел СССР! Неудивительно, что мы крутились как ужи и громко шептались. Тут приемник ожил. «Сегодня в 4 часа утра без объявления войны… Бои идут по всему фронту от Балтийского до Черного моря…». Это были страшные слова. Женщины плакали, мужчины были чернее тучи.

Помню также, что уже вечером выступил премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль. В своей речи он заявил, что поддерживает Советский Союз, а англичане окажут ему всю возможную помощь.

23 июня минчане в тревоге пошли на работу. Мужчины призывного возраста толпились у военкоматов. На многих предприятиях проходили митинги. Детвора же была предоставлена сама себе. Все-таки каникулы.

Как обычно, мы высыпали на улицу с самого утра. Все разговоры были только о войне. Вдруг на нашу улицу выехали военные. Они быстро стали разворачивать зенитные установки. Это были счетверенные пулеметы «Максим». Мы сразу помчались смотреть на это невиданное действие.

В тот понедельник впервые увидел немецкие самолеты над городом. Несколько бомбардировщиков атаковали аэродром в Лошице. Тогда это была загородная территория. Минск они еще не бомбили, но звуки разрывов слышали все. Их встретили сильным заградительным огнем наши зенитчики. В небе расцветали дымки от разрывов снарядов. Затем пошел железный дождь – это по крышам стучали осколки от снарядов. Падали они повсюду, как большие градины. Тогда же видел воздушную дуэль между нашим и немецким самолетами. Советский истребитель, казавшийся черной точкой, несколько раз обрушивался на грузный немецкий бомбардировщик. Само сражение длилось около минуты, «немец» покачнулся и, оставляя за собой шлейф черного дыма, стал падать.

Горожане не сидели сложа руки. Во дворах рыли щели – небольшие окопы на случай бомбардировки. Многие перебирали домашний скарб и самые ценные вещи закапывали. Магазины и лавки были забиты народом. Покупали все, что может долго храниться. Особенно спички, соль, сахар.

24 июня мама ушла на работу в Наркомпрос, размещавшийся в Доме правительства. Отца накануне войны мобилизовали. Он был военным врачом. Так что остались дома только я, сестра и бабушка. С самого утра был на улице с друзьями. Вдруг послышался нарастающий гул в небе. Он шел с со стороны Еврейского кладбища, а жили мы на Шорной, 22. Мы задрали головы и увидели приближающиеся самолеты. Стали их считать. Я успел насчитать 45, другие – от 43 до 47. В этот момент началась массированная бомбардировка Минска. Всем нам было хорошо видно, как на днище бомбардировщиков раскрываются люки. Как из них высыпается куча бомб, которые несутся к земле. Это было примерно в 9 часов утра. Город начал содрогаться от разрывов. Немцы обрушили свой смертоносный груз на центр – районы напротив современного цирка, музея Первого съезда РСДРП, Комаровки. Над ними сразу поднялись столбы пыли, дыма и огня. Весь день немецкие самолеты лавинами совершали налеты на город. Район, где находился наш дом, они не бомбили. Но люди все равно боялись. Искали спасения на Еврейском кладбище, лежа во время налета между могильными плитами.

Вечером вернулась мама. Она весь день дежурила на крыше Дома правительства и тушила зажигательные бомбы. Ее попросила об этом сама Нарком просвещения Уралова. Так вот, пока мама Елизавета Константиновна стояла во время бомбежек на крыше, она тихонько сбежала из Минска.

Бывший юный партизан, фронтовик, государственный деятель Анатолий Кононович:

– Я вырос в Западной Белоруссии в поселке Толково под Дрогичином. В 1939 году после воссоединения БССР рядом с нами расквартировалась советская воинская часть. Для детворы она стала фактически вторым домом. Я пропадал там сутками. Даже мог заночевать. Детей не прогоняли, наоборот, всячески поддерживали. Нас пускали в столовую, кормили солдатской кашей. Иногда угощали чаем с сахаром. Это было настоящее событие для нас. Мы ведь о существовании сахара даже не догадывались. Дома обходились медом. Пересмотрели тогда все фильмы, которые показывали бойцам. Многие даже по нескольку раз за день с разными ротами. Кино было немое, но нам не нужно было слов, чтобы понять, что происходит на экране. Взамен мы помогали по хозяйству: носили воду, дрова, чистили овощи. Тогда я твердо решил, что стану военным.

22 июня 1941 года сразу стало понятно, что началась война. Над нами пролетали вражеские самолеты, со стороны Бреста и границы доносился гул артиллерийской канонады. Бойцов тут же поставили под ружье. Все только и говорили: война! В этот же день на часть упали первые бомбы. Никто не знал, что делать, никаких приказов выступать на защиту Кобрина и Бреста или отходить, не поступало. Вести же приходили тревожные. Уже во второй половине дня вся дорога от Антополя до Дрогичина была запружена беженцами и отступающими войсками. Узнать, что происходит вдоль границы, было нереально. Люди рассказывали абсолютно разные истории.

Я хотел стать бойцом и защищать свою семью. Увидел офицера и бегом к нему: возьмите меня в солдаты. Он посмотрел на меня, а я босой. Сказал бежать домой и чисто вымыть ноги, ведь грязнуле нечего делать в армии. Я так и сделал, а на следующий день, уже весь чистый, вновь выбежал к дороге. Наша часть отходила на восток. С собой брали только самое необходимое. Я вновь к офицеру с просьбой. «Оставайся и расти! Мы скоро вернемся», — сказал он и Красная армия ушла.

Через два дня после начала войны появились немцы. Они прорывались к Дрогичину, где держали оборону наши войска. Так мы оказались под оккупацией. Правда, ушедшие советские войска оставили нам «подарок». После налета и стремительного отхода на территории части осталось много оружия и боеприпасов. Мы, детвора, стали его собирать и прятать. К осени в сарае хранил столько оружия, что можно было вооружить несколько десятков бойцов. Его я отдал партизанам, а на старый Новый год 1942-го вступил в комсомол и в мае сам стал народным мстителем отряда имени Суворова Брестского партизанского соединения.