«Меня предала система, в которую я когда-то верил»: журналист Андрей Евгеньев о своём аресте и пребывании в тюрьме - Коронавирус в России на N1.BY

— Расскажи, что происходит сейчас с твоим делом?

— Сейчас оно находится на проверке в вышестоящей инстанции в следственном управлении Следственного комитета. Его спускают на тормозах. У нас были очные ставки, мы все показания дали, какие только возможны. Но до сих пор четверо сотрудников — неустановленные лица. А я и Никита Михеенко (Никита Михеенко — студент. В июне 2017 г. приговорён к семи годам по  «наркотической» 228-й статье УК РФ. — RT) — до сих пор не потерпевшие, а просто свидетели.

Также по теме
«Найти компромисс»: осуждённому за наркотики московскому студенту уменьшили срок
Кассационный суд существенно смягчил приговор московскому студенту Никите Михеенко, осуждённому на семь лет колонии строгого режима по...


— Ты думаешь, тебя брали, как журналиста?

— Нет конечно! В день ареста меня взяли стажироваться на телеканал «Звезда». Я хотел стать военным корреспондентом, ездить по горячим точкам. Радел за борьбу на информационной войне, за Россиюшку за нашу. Вот, когда события крымские случились.

— Расскажи, пожалуйста, про события в Крыму. Про зелёных человечков. Ты один из них?

— Нет. Я синенький человечек, поскольку я мореман — я моряк. Я служил на «Ивановце», а «Ивановец» — ракетный катер, был флагманом среди всех катеров. Блокада Балаклавы — «Ивановец» сделал. Мы блокировали главный вход в Севастопольскую бухту.



— То есть активных боевых действий не было?

— Да, конечно, не было! Боже упаси.

— Чей Крым?

— Наш.

— Ты отдал свой долг Родине и потом с тобой происходит то, что происходит. У тебя нет ощущения, что Родина тебя предала?

— Да, наверное, нет. Потому что меня предало государство, а не Родина. Меня предала система, в которую я когда-то верил, будучи журналистом. Розовые очки у меня слетели окончательно. Первый слой розовых очков на жизнь слетел в армии. А второй он не просто слетел. Мне его судья молотком своим судебным разбил прямо на лице.

  • © Фото из личного архива


— Давай вернёмся в тот день, когда тебя арестовали. Расскажи, как это произошло?

— Ну я шёл от своего знакомого от метро Октябрьское поле. С двух сторон подлетают двое молодых людей. Начинают рычать, стой, а то поломаем. Показывают корочки — полиция. Привозят в отдел. Проводят, нигде не оформляют, ни в какой дежурке. Куда? Да мы в кабинет. Сначала первый подброс, потом избиение, потом второй подброс.

— Первый подброс — это где?

— Всё происходило в кабинете начальника уголовного розыска Вячеслава Горнеева (Вячеслав Горнеев — бывший начальник уголовного розыска ОМВД «Щукино». — RT).

— Это, кажется, он фотографировался в морге на фоне трупов со своей девушкой?

— Это был он. Ну как полицаи в Великую Отечественную войну на фоне повешенных, на фоне расстрелянных с улыбкой фотографировались — у меня какое-то такое сравнение.

— Его уволили после этого?

— Да, его с позором уволили.

— А ты рад, что его уволили?

— Конечно. Я рад, потому что он не может больше судьбы ломать.

— Итак, привезли тебя?

— Без понятых, без ничего меня начинают обыскивать. В первый обыск достают ключи, достают кошелёк, удостоверение. Ну и Поляков (Иван Поляков — бывший оперуполномоченный ОМВД «Щукино». — RT) говорит, а сейчас самое интересное. В мой карман так сует, а это что такое? Я просто в шоке. Ты что, говорю, офонарел? Стал кричать, ногами топать, руками хлопать. На меня сразу наручники.

  • «Меня предала система, в которую я когда-то верил»: журналист Андрей Евгеньев о своём аресте и пребывании в тюрьме

— Ты с ними дрался там что ли?

— Нет, конечно. Я адекватно отреагировал. Но я, как они говорили, вёл себя нагло.

— Но это не юридическая формулировка. Ты побоев не наносил?

— Да я вообще ничего не делал. Меня Горнеев сладострастно бил в пах, у меня там всё фиолетовое было и все трусы в крови. Он меня бил, я был в наручниках, а Аношенков (Анатолий Аношенков — оперуполномоченный ОМВД «Щукино». — RT) с Поляковым держали меня. И гоготали, подбадривая: «О, хороший удар, начальник». Ну, мерзость вот эта вся. И они меня всё к сотрудничеству склоняли.

— Что значит к сотрудничеству?

— Они говорят, у тебя есть знакомый, мы знаем, что он такой-сякой. Ты должен нам помочь, дать ему меченые деньги, поучаствовать в контрольной закупке. Я говорю: «Какая контрольная закупка? В жизни не будут ни в каких провокациях участвовать!»

— А как себя повёл твой друг потом?

— Его посадили. И потом человек, который сделал эту контрольную закупку, сказал, что он его оговорил, оклеветал.

— Расскажи мне про первую ночь в СИЗО?

— Это был такой фильм ужасов. Вся русская тюрьма так устроена, когда человек попадает в СИЗО, его сначала оформляют, дело заводят, потом его ведут на карантин. Это такое место, где он первое время проводит, где идёт, так скажем, борьба за арестантскую душу.

— Как это так — за арестантскую душу?

— Полное подчинение, просто сразу — ты никто, ты ничто.

  • © Фото из личного архива

— Каким образом?

— Морально. К счастью, где был я, никто пальцем не притронулся. Но есть такие страшные места, как Владимир, Тверь, Саратов, Алтай, Карелия. Там просто ты руку за спину не сделаешь — тебе её сломают. Но, к счастью, такого нет в Москве. Заводят меня в эту камеру 218. Такая картина, горит «луна» — так называется очень тусклое ночное освещение, от которого зрение портится.

— В Америке, Андрей, свет не выключают никогда. Когда ты попадаешь в СИЗО — это подвал, там нет окон, и всегда одинаково горит свет...

— Я бы такое предпочёл, чтобы всегда горел свет. Ну в общем, посмотрел на эти рожи, когда понял, куда попал.


    — А сколько было человек в камере?

    — По-моему, на 11 коек, я был где-то 13-й. Посмотрел на эти лица. Совершенно разные и по составу национальному и по статьям. Но всегда в русской тюрьме «легковесов» с «легковесами», «тяжеловесов» с «тяжеловесами» содержат. То есть по статьям. Насильники, убийцы, грабители, разбойники, вымогатели — они считаются тяжёлостатейниками. Все остальные, без разницы, какой там у тебя срок, это легкостатейники. Еще разделяются в российской тюрьме «первоходы», «второходы» («Второходы» — рецидивисты. — RT). «Первоходы» только с «первоходами». «Второходы» только с «второходами».

    — Ты заходишь в камеру, как люди реагируют на тебя?

    — Просто знакомятся. Как зовут, что у тебя, как по жизни, ровно, не ровно, какие-то первичные данные. Например, если гомосексуалист — им нельзя быть в общей массе вообще никак — уже судьба определена, это «обиженка», «петушатник».

    — Как поставить себя, чтобы тебя там уважали?

    — Быть самим собой. Самое главное, быть самим собой, не надевать маски. Потому что как только эта маска слетит, слетит ещё и кость с лица.

    — То, что ты журналист каким-то образом оказало влияние?

    — Безусловно. Ко мне с большим подозрением все относились, как только узнавали, что я телевизионщик. Поскольку я журналист, может, я какой-то засланный.

    — А потом они пытались сказать, вот ты пойдешь на волю, хоть расскажи?

    — Конечно. Мне говорили, если ты будешь таким порядочным журналистом и будешь стараться делать правильные вещи и говорить, как есть — наоборот большое дело сделаешь.

    Я считаю, что журналистика — реальная гражданская платформа, где ты можешь кому-то помочь, сделать какое-то доброе дело.

    — Как тебя нашли родители, где была твоя первая встреча?

    — На суд ко мне приехал мой дядя. Он смотрел на меня такими глазами: «Как ты мог?!» Потому что следователями так обставлялось, что я наркоман, что вот я попался, что всё, капец. У меня мама говорила: «Как же, что же?!» Отвечали — да не волнуйтесь, ваш сын повесится уже скоро, вообще забудьте.

    — А с мамой?

    — На каких-то судах. То есть свиданку нам не сразу дали, это всё тогда через следователя было. Поэтому, я признаюсь, даже не помню этого. Мне кажется, у меня память блокируется, потому что ужасное...

    — Когда был и был ли тот момент, когда ты понял, что это серьёзно, что тебя точно посадят?

    — Когда меня привезли в суд, я говорю: «Что меня судили уже? Как так, без суда и следствия?!» И был очень смешной момент, как сейчас помню. Моё первое арестантское имя было Морячок. И один мой сокамерник — такой взрослый, матёрый дядька — говорит: «Ну ничего, морячок, к Новому Году выйдем!» Я такой: «Да! К 2021-му!» В общем, был и смех, и грех.

    — Бывают и другие примеры. Например, Голунов (Иван Голунов — журналист-расследователь. В июне 2019 г. был арестован и ложно обвинён в попытке сбыта наркотиков. — RT). Почему ты не Голунов?

    — Я «Голунов для патриотов». Меня так называли.

    — Но ты же отсидел, а он нет?

    — Да. Потому что почти весь первый год мои родители это в тайне держали. Они думали, всё само собой, как страшный сон разрешится, и всё. А если б мы с первого дня стали трубить во все трубы, привлекать, завлекать, тогда безусловно.

    — Скажи мне, пожалуйста, ты хочешь мести?

    — Я хочу не мести или справедливости, а реабилитации. И я хочу, чтобы Никиту Михеенко освободили. Это всё, что я хочу на данный момент.

    Также по теме
    «Будем добиваться признания невиновности»: осуждённый за наркотики московский студент выйдет по УДО
    Новомосковский городской суд удовлетворил ходатайство об условно-досрочном освобождении бывшего студента Никиты Михеенко, осуждённого...

    — Я знаю, что у тебя есть музыкальная группа.

    — Не группа. Это проект. Хочу совмещать такие может быть несовместимые вещи, различные жанры — электронную музыку, и металл, и хип-хоп, и джаз. Но не так, чтобы это винегрет был, а чтобы было необычно, интересно.

    — А кто были арестанты с тобой?

    — Прекрасные люди, порядочные во многом.

    — Были друзья?

    — Я не могу сказать друзья, могу сказать — кореша.

    — В чем разница между корешем и другом?

    — Кореш — это твой человек. На которого ты можешь положиться, в котором ты уверен. Можно сказать, что это синоним друга, но друзья — это вольное слово.

    — Давай поговорим про прозвища в тюрьме. Мы знаем про «Морячок». Мы знаем про «Журналист».

    — Корреспондент. А так арестантское имя Балу у меня.

    — Почему Балу?

    — Так прилипло, что называется. Арестантское имя Балу. Там кто-то Киплинга как раз читал, ходил по камере. Просто — Балу.

    — Расскажи мне про распорядок дня в тюрьме? Чем занимались? Ты работал или не работал?

    — В СИЗО работают только те, чью душу совратили сотрудники изначально в карантине. Это называется попасть в «козлячку». «Козлячка» — это хозотряд. Те, кто добровольно идут сотрудничать с администрацией, чтобы заниматься хозработами, то есть баланду развозить, кормить всех.

    — То есть приличные люди не работают?

    — Порядочные. Они могут работать только в зоне, если это не противоречит вот этой всей системе координат. В зоне я работал на швейке. У нас швейка была, швейное предприятие.

    — То есть можно работать на швейке?

    — Да, это не запрещается. Главное, кем ты живешь вообще, как ты себя позиционируешь. Если ты стоишь на окладе в хозотряде, конечно, ты уже не будешь порядочным. Ты даже не сможешь на равных общаться с тем мужиком, который сидит, шьёт и получает за это 30 копеек в день, а ты получаешь три рубля в день, например.

    — А сколько платят в тюрьме?

    — Копейки. Я мог купить пачку салфеток влажных, грубо говоря.

    — За месяц?

    — Да.

    — Чего тебе больше всего не хватало в тюрьме?

    — Музыки, конечно, не хватало больше всего. Не той, которую слушаешь, а той, которую сам можешь играть.

    — Если бы сейчас вот в этой камере был майор Горнеев, что бы ты сказал ему?

    — Бог не фраер — правду видит. Но и Сатана — не лох.

    — Назови мне три вещи, которым тебя научила тюрьма?

    — Терпение. Спокойствие. И вера.

    • © Фото из личного архива

    — Есть такое выражение — лошадям в глаза стыдно смотреть. Правда, что в тюрьме столько овсянки, что уже невозможно её потом есть?

    — Если дают овсянку — это круто.

    — А чем кормили?

    — Баландой. Это твой положенный паёк. То есть завтрак, обед, ужин. Прежде всего, хлеб. Хлеб — всему голова. Тебе положена четвертинка. Также положена одна столовая ложка сахара в день. Чай с утра приносят. В обед — первое, второе. Подлива — столовая ложка мяса, какого угодно.

    — Ты же просил про УДО, но тебе отказали?

    — Мне отказывали всякий раз.

    — У тебя было шесть дисциплинарок?

    — Больше, на самом деле, было. Незаправленная кровать, отказ от дежурства по камере, межкамерное общение. Это всё ровным счётом никак не может даже юридически соответствовать о моем исправлении или не исправлении.

    — Тюрьма исправляет?

    — Тюрьма, как говорят, — не школа исправления, а, к сожалению, университет новых преступлений.

    — В тюрьме говорят о женщинах?

    — Конечно.

    — Что же говорят о женщинах?

    — Только хорошее. Самое главное, на чём зиждется порядочность арестантская: женщина и мать — это святое. Например, если говоришь о какой-то женщине, значит о чьей-то матери говоришь или о чьей-то дочери, или о чьей-то супруге.

    — Вот ты оказался на воле — как вернуться к жизни?

    — Надо дальше жить, и всё. Другое дело, что ты всё равно, как ни крути, будешь жить с осознанием того, что в любой момент можешь сесть в тюрьму. На ровном месте опять заехать, и всё.





    X