Священник Владимир Дробышевский перед своим арестом: У нас пока сутки дают - мы должны этому радоваться? - Коронавирус nCoV на N1.BY
Священник Владимир Дробышевский перед своим арестом: У нас пока сутки дают - мы должны этому радоваться?
18 сентября его вызвали в РОВД Советского района, после чего задержали и осудили на 10 суток.
Накануне «Сильные Новости» пообщались с Владимиром, расспросили его о причинах увольнения, жизни и, конечно же, протестах.
— Как проходил ваш день, когда вы работали в церкви, и как он проходит сейчас?
— Изменился ритм мой. Тогда я был включен в некое расписание. Сейчас я безработный, пытаюсь обучаться новой-старой профессии: у меня образование высшее — сейчас называется ИТ. Я окончил ГГУ им. Ф. Скорины, физический факультет, кафедра тогда называлась АСОИ. 


В дипломе написано инженер-системотехник. Прошло 20 лет, мне 42 года, я ни дня не работал по специальности, поэтому сейчас мне не к чему возвращаться, но сфера приблизительно та же.
— Почему когда-то решили пойти служить в церковь? Как так случилось, что вы с физфака пошли в священники?
— Мне было это интересно, и я в какой-то момент решил, что этому стоит уделить более серьезное внимание. Вообще стараюсь по жизни делать то, что мне нравится. Может, время было такое, может, я был такой. Это конец 90-х, все пробуждалось — и церковь, и можно было где-то Евангелие купить, и Библию почитать.


— Помните момент, когда приняли такое решение?
— Не было какой-то решимости, плюс я же не знал алгоритм, как становятся попами (смеется). Честно говоря, это же страшно интересно — настолько завязано на такие глобальные вещи: мироустройство, откуда все взялось, почему оно все такое, как вообще в этом мире жить, почему мы должны друг другу улыбаться, дарить апельсины, а не бить по шее и отбирать их. 
Почему не наука? Раньше не было такого научпопа, или я с ним не столкнулся, но всегда же есть некая мистика — может, это поиск мистического начала, стремление к этому. Есть еще некая тайна, которую формулой и причинно-следственными связями не опишешь. И, конечно, эту тайну хотелось узнать.



— Мама с папой не удивились?
— Конечно! Ой, это очень сложная тема. У меня был период, когда я хотел уйти в монастырь, так что родители восприняли это [решение стать священником] как некий компромисс (смеется). Где-то на 4-м курсе я женился и на 5-м, когда защищал диплом, уже был дьяконом. 
Но вот не помню, был ли я в сане, когда сдавал госэкзамен. Помню, на защите в комиссии преподаватель, очень уважаемый на кафедре, в конце задумчиво спросил: «Ну, вот скажите, а есть Бог или нет?» И мы минут 15 философствовали по этому поводу. (смеется)
— Сколько времени прошло с вашего увольнения? Я читала эту историю, но думаю, там не просто «прогул».
— С 1 августа. Считаю, это акт мести со стороны епископа. Сначала у нас были очень радужные взаимоотношения, я выступал на семинарах, мне писали благодарности. А потом [отношения изменились] из-за моей позиции, любви к свободе, своего мнения — я готов обсуждать, прислушиваюсь к аргументам, но редко епископы готовы разговаривать сверху вниз. Чаще это раздача директив и ожидание их безусловного выполнения. Меня это редко, когда устраивает.
Был найден формальный повод: я вышел из отпуска на день позже, даже на полдня. У меня был последний день. Мне днем позвонил настоятель, сказал, что отпуск у меня уже закончился и утром я должен был быть на службе. У меня стояло напоминание, вполне возможно, ошибся и я. Вечером уже я был на службе.
Следующим утром я служил, по смс уведомили, чтобы к 12 часам явился в епархию. Я пришел, прождал час в коридоре, со мной никто не разговаривал. Из кабинета, где был епископ, доносились крики, «убрать его из города». Я понял, что происходит.
Прошел час, я решил, что это хамство со стороны начальника — понимаю задержку в 15-20 минут, но не час — и ушел. Мне звонили: «Пожалуйста, вернитесь». Я сказал, что ожидал и не вижу смысла ожидать дальше. 
Пытался узнать свой статус у настоятеля — тот снова отправил в епархию. Вечером на службу явились настоятель, викарный епископ, привезли указ об увольнении, трудовую, сказали, что я могу быть свободен. Все это заняло минут пять, со мной никто особо не говорил. Я сел на велосипед и уехал домой.
Конечно, несильно приятно, когда 20 лет ты занимаешься делом, которое любишь, в котором тебе интересно разбираться, совершенствоваться. Второй момент — это было сделано руками викарного епископа. Мы с ним в дружеских отношениях, и вот руками друга мне был нанесен [удар], не знаю, почему.
— Видимо, была какая-то причина еще?
— Ну, последний крупный скандал, как мне говорили, был из-за моей позиции по коронавирусу. Как только что-то начало проявляться в Беларуси, со стороны Московской патриархии было обращение. Я его прочитал, на проповедях комментировал, пытался аргументировать свою точку зрения. Все записывал на диктофон. Первая проповедь у второго служащего священника вызвала резкое неприятие, он тут же вступил со мной в дискуссию, что крайне редко практикуется.
Время шло, у нас начались заболевания на приходе — сначала певчие, потом у настоятеля поднялась температура, попал в больницу коллега, который не верил в коронавирус. Я как один оставшийся здоровый служил панихиды, молебны, дежурил с утра до вечера. 
Я рассказывал знакомым: осторожно, у нас люди болеют, диагнозы мы не знаем, есть контакты первого уровня. Еще у нас церковь в спальном районе, всегда отпевания проходили редко — в неделю одно-три. А в этот период было по два-три в день, иногда в закрытых гробах — я это все видел.
У себя в фейсбуке писал (там только те, кого знаю лично). В какой-то момент в телеграме появилась запись, где «подробно описаны дела прихода, будто всех подкосило вирусом». Обвиняли, что это я слил. Это отдельная тема, что в епархии мониторят соцсети, поступки священников, их жен, распечатки постов кладут в личные дела (не знаю, для чего). Службы отменили, хотя впереди были большие праздники.
Я точно не знаю, но мне рассказывали, что епископ вечером на Вознесение в соборе произнес эмоциональную трехступенчатую речь: сначала, что есть люди, которые что-то плохое делают для церкви, затем — есть и священники среди них, а в конце назвалась моя фамилия. Я так и не понял, в чем обвиняли и за что клеймили.
— Я так понимаю, вы не отрицали болезнь и то, что нужно быть осторожными.
— Да, болезнь опасная и коварная, ученые мало про нее знали. У нас был сначала Великий пост, а потом праздники с большим стечением людей — Вербное воскресенье, когда приходят все, кто в церкви бывает два раза в год, ветачкі асвяціць. Потом Страстная седмица.
Настоятель меня в этом плане поддерживал: купил одноразовые ложечки, чтобы причащать людей, но, видно, не нашел понимания в епархии, и эти ложечки не использовали. Сначала мы протирали чашу, лжицу, спиртом, но его было мало.
— Какой была позиция епархии?
Тогда достаточно популистской. Я наблюдал. С одной стороны, давайте соблюдать дистанцию, с другой — епископ ездит по приходам, проводит собрания, естественно, в масках никто не сидит. Как-то он приехал к нам в храм, я был в маске один — на меня смотрели, как на лунатика. Все здоровались, обнимались. Общая трапеза была — тоже без масок. Я не пошел. Наверное, «минус мне в карму» (смеется).
— Вы в то, что молитвой можно защититься от коронавируса, не верили?
— Понимаете, молитвой нельзя защититься ни от чего. Молитва — дополнительный щит, духовный и моральный. Если горит дом, я не буду сидеть молиться — я пытаюсь выбежать, кричу в окно, вызываю пожарных, мокрыми полотенцами закрываю щели от угарного газа. Когда сделал все, что мог и пути к отступлению отрезаны, в это время я, наверное, могу молиться.
Здесь был такой момент очень важный. Маску надели, держим расстояние — это можно соблюдать. А когда мы причащаемся — нужно снять маску, принять в рот лжицу со святыми тайнами, которая уже побывала в чужом рту. И даже если я сижу дома, пришел в храм и причастился — могу ли я заразиться? 
Возможно, и это не только моя позиция, многие современные богословы [говорили об этом]. И, кстати, многие приходы РПЦ за границей закрывались для прихожан, службы не совершались или только священниками, а желающие могли присоединиться онлайн.
— У нас же люди продолжали ходить, как ходили?
— Да. Прикладывались к иконам, целовали Евангелие. Кто-то делал это демонстративно, кто-то в масках. Знаю и пожилых, и многодетные семьи, которые не приходили. Хотя у нас на приходе применялись меры безопасности, была разметка.
— Ситуация с коронавирусом и его последствиями не единственное, что вам не нравилось в системе?
— Нечеловечное, нехристианское, что ли, отношение. Это не то что личность нашего епископа такая неудачная — так построена система, мы живем в 16 веке: священники — крепостные у своего барина, должны отрабатывать и оброк, и барщину. Я сказал — ты должен сделать. Диалог — а почему так, можно ли по-другому, у меня другое видение, давайте обсудим — он не получается.
Правила церкви — они могут трактоваться и правоприменяться только епископами. Например, когда священников наказывают за какие-либо, может, межличностные конфликты, есть замечательное правило Святых отцов: «Аще священник или дьякон досадит епископу». 
Вот это «досадит епископу» — очень удобная формулировка, в которую укладывается практически все. Вот ты «досадил епископу» — и он, например, запретил тебе священнослужение на какой-то срок. А есть ссылка на канон.
Если ты что-то пытаешься отстаивать, тебя быстро переводят на другой приход. По каноническому праву на это нужны очень веские причины, и их перечень очень короток. У нас же это в обычной практике. Например, приход неприбыльный, настоятель платит мало денег в епархию. 
Епископ может какое-то время терпеть, делать замечания. Если настоятель не справляется — поедет в деревню, это как место ссылки. У нас люди с академическим образованием, какими-то педагогическими, миссионерскими талантами часто на глухих приходах, где им негде проявить себя.
Поэтому, когда говорим о церкви, возникает вопрос: о какой? О той, которая официальная, себя реализует на практике, эмпирическая? Или тот образ, который есть у меня внутри, поддерживает и не дает сломаться от той эмпирики, которую я вижу вокруг себя? 
В православной литературе встречается такой термин «темный двойник церкви» — то, что часто мы можем видеть. Можно себя успокаивать, что это не Церковь Христова, а ее темный двойник, он подвержен личным характеристикам, каким-то политическим моментам.
Как мы понимаем эту церковь — я, вы, епископ? Как набор давно отживших, канонических заплесневевших правил, написанных в 5-м и 9-м веке, и мы сейчас пытаемся их натянуть на наш мир 21-го века с интернетом, протестами, без императоров? Или что вы понимаете под церковью?
— Есть у епархии установки, как общаться с приходом, продвигать общую какую-то тему? Например, раньше можно было услышать «а в Украине», сегодня «вот выходят на площади — они же потом битые будут, а не я».
— Я не припомню, чтобы от епархии такие установки поступали, но я старался с ней пересекаться поменьше. Но здесь важная и интересная тема. Мне кажется, она из советского быта перекочевала к нам не только в церковь, но и в общество. Есть ключевая фраза «ну вы же понимаете». 
Создается атмосфера, когда начальству не нужно давать никаких директив — ты должен сам считывать эти сигналы, постоянно находиться в состоянии «как бы чего не вышло». И если священник рискует что-то говорить на проповеди на злободневную тему, он себе четко представляет, что это будет донесено в епархию.
Почему я и записывал свои проповеди про коронавирус на диктофон: если начнется разбирательство, у меня будет точная запись. Надо сказать, на следующий день в Епархию были жалобы, «что там такое отец Владимир несет». 
Если ты что-то скажешь «не в линии партии», ты поплатишься. Один или два раза могут понаблюдать, но неминуемо придет расплата. И это намного хуже, это следующий этап, когда даже говорить не нужно — тебя будут наказывать, потому что «ну вы же понимаете» и «ты досадил епископу».
— Наказание какое может быть?
— Перевод с прихода, например. Вот вы начали с того, как мое расписание поменялось. Мы, священники, в таком ритме: и с людьми знаком, и как добираться, как день строится. Когда переводят на другой приход — все ломается. Думаю, это в целом для нашего поколения свойственно — ты устроился на одну работу, и желательно, чтобы до самой пенсии.
— А где вы начинали?
— 20 лет я был в сане, около трех лет — дьяконом, потом меня рукоположили в священники, я служил в соборе (Петра и Павла, прим. СН), в монастыре, потом меня отправили в деревню — в одну, другую. Несколько деревень я поменял, не понимая, почему меня перебрасывают (это еще при покойном епископе). 
Например, однажды я приехал в епархию решать дела, меня попросили подождать. Приехал другой священник, нам оформили документы, и мы поменялись с ним приходами. Я до сих пор не знаю, кто из нас накосячил, почему это произошло.
Потом мне удалось вернуться в город. Несколько лет служил в женском монастыре, и вот в храме Иоанна Кормянского уже 12 лет. В городском храме есть штат — настоятель и несколько священников, которые между собой делят обязанности. 
В деревне все не так: доходов мало, один человек и настоятель, и чтец, все на нем. Во всяком случае, я был на таких бедных приходах, что не мог не то что налоги платить в епархию, хотя мне приходили бумаги, — мне было очень сложно семью содержать, хотя у меня еще тогда было трое-четверо детей.
— В деревнях долго прожили?
— Ну, я жил в городе, а туда приезжал, были проблемы. Вот и сейчас, когда меня хотели отправить в деревню, первый вопрос — как я буду туда добираться? У меня нет транспорта, кроме велосипеда.
Когда я был помоложе, было целое приключение: утром шел до троллейбусного парка, ехал до автовокзала, оттуда — на рейсовом. В ту деревню, куда меня хотели отправить, раньше ходило только два рейса — утром и обратно после 5 вечера, то есть надо было все это время там где-то сидеть. 
Сейчас ИТ-компании занимаются релокейтом сотрудников, думают, где они с семьей будут жить. Церковь христианскую в лице епархии (во всяком случае, могу говорить за гомельскую) это совершенно не интересует, есть ли у тебя все необходимое. Например, у меня рост 2 метра. Облачение, которое есть в церкви, обычно ветхое и по размеру не подходит. Но это твои проблемы.
— Что вам нравилось в вашей работе? Все-таки 20 лет.
— Приближение к тайне, погружение в тайну, поиск тайны. Общение — это очень сложно, многие удивляются, но я понимаю, что я интроверт. Может, я научился быть такой публичной личностью — это же попа все знают, а поп никого. Честно говоря, мне достаточно тяжело. 
Опять-таки, негативная специфика, что священнику приходится общаться по большей части с незнакомыми людьми без надежды на то, что ты еще с ними встретишься.
Плюс люди не приходят с серьезными вопросами, глубоким поиском, а чаще: сколько полотенец на крещение, сколько длится и стоит, кому свечку поставить? Эти вопросы из года в год — хочется закричать и убежать в горы. Знаете, когда люди приходят венчаться, мы должны с ними беседовать, и мне нравилось беседовать, в этом нужда есть. 
И вот ты пытаешься какие-то темы затрагивать, видишь — глаза гаснут. И они оживают, только когда ты говоришь «нужно принести по два полотенца, иконы, свечки, все будет длиться 45 минут». Вот тогда лихорадочно писать начинают. (смеется).
И это тоже серьезная проблема: зачем мы с этими людьми общаемся? Давайте тогда честно скажем — потому что живем за их счет, они приходят, приносят деньги, мы платим налоги и зарплаты сами себе. Тогда зачем мы к этим людям пристаем с какими-то нашими катехизациями, рвем душевные силы, переживаем, что не смогли донести, облечь в форму интересную? 
Я считаю, что пора обратиться внутрь — к тем, кто уже пришел, посмотреть, чем мы вместе занимаемся. А мы ничем не занимаемся. Церковь научилась приводить к себе людей, а там они не знают, что делать дальше.

«В детстве я пытался рисовать Ленина — отец говорил: не надо, не рисуй, а то вдруг еще не получится... посадят»
— Вы в Гомеле родились?
— Да, я гомельчанин. Я родился в Гомеле, жил, хулиганил, был отличником, пионером — в Гомеле. Жег пионерские галстуки в начале летних каникул с другом за школой.
— Почему жгли?
— Протест (смеется). Я рожден в СССР, захватил в такой лайтовой, что ли, версии. Помню, в детстве отец приносил какие-то грамоты, вымпелы с завода, я пыт?